Мне хотелось бы, чтобы вы это прочитали. Это сегодняшний материал "Советского спорта" о Кучмие. Точнее - отрывки из его книги, написанной очень давно, еще в те времена, когда он сам был простым репортером. Собственно, книга и составлена из его газетных репортажей.  О знаменитой олимпийской велогонке в Крылатском, которую в 1980-м выиграл Сергей Сухорученков.

"Сейчас так не пишут" - написали коллеги. Они правы. Да и тогда так писали немногие. Я только сейчас начинаю понимать, как мне повезло расти на "тех" репортажах. Поэтому и хочется, чтобы  те, кому никогда не доводилось их читать, запомнили Кучмия не только как совершенно выдающегося руководителя. Но и как выдающегося журналиста.

Игорь, Саша, спасибо вам большое

...«Завал» — настоящая куча-мала! — произошел на третьем круге. Творилось что-то невообразимое: кто-то лежал в кювете, кто-то ожесточенно тер ушибленное бедро, кто-то пытался влезть в седло велосипеда. Метались механики, визжали тормоза судейских машин, выла сирена «скорой помощи». И тут Сергея (с перепугу, что ли?) кольнула шальная мысль: сбежать! Сбежать немедленно, сейчас же!

Он вполне отдавал себе отчет в том, что его затея по всем законам логики абсурдна и скорее всего обречена на провал. Отрываться слишком рано: еще свежи соперники, еще слишком долог путь до финиша. Но он отдавал себе отчет и в том, что так же рассуждают сейчас и соперники, что его действия будут для них подобны шоку.

* * *

Сергей, его коллега по сборной Юрий Баринов и поляк Чеслав Ланг, не глядя друг на друга, стремительно бегут от погони. Их уже не остановить. Проезжая в очередной раз стартовый городок, Сухорученков замечает в сторонке, у торговой палатки, двоих парней. Они стоят, облокотившись на велосипеды, еще не сняв стартовые номера и шлемы, и беззаботно слизывают эскимо с длинных палочек. Для них гонка уже закончилась...

* * *

И вот теперь, на 149-м километре трассы в Крылатском, наступило мгновение, когда нужно сделать окончательный выбор. Или — или...

Они встречаются глазами с Бариновым. Слова сейчас ни к чему, нет смысла тратить на них силы. И без слов он находит в глазах друга ответ на вопрос, который более всего волнует его в данной ситуации: «Иди, Серега, иди! Я прикрою».

Еще какие-то секунды его одолевают сомнения: а не лучше ли сбежать Баринову, гонщику мудрому и опытному, а главное, дьявольски терпеливому, ему же остаться сторожить Ланга? Но взгляд Баринова резкий, не терпящий возражений: «Иди же! Я прикрою».

Метры стремительно бегут под колесами машины, а в голове начинает назойливо пульсировать одна и та же мысль: «Уйти! Уйти!».

И тут он видит, как Ланг тянется к фляге, как жадно припадает к горлышку, как вода струйками стекает по разгоряченному лицу. При виде воды у него начинает сосать под ложечкой — ему тоже хочется выхватить флягу из кармана майки, плеснуть на лицо последние капли. Но вместо этого он становится на педали и, кивнув на прощание Баринову, бросает машину на крутой подъем, а уже оттуда несется вниз.

Ветер закладывает уши, голову разрывает пронзительный свист. Под эту музыку он стремительно летит под горку. И только невидимый ударник отстукивает одну и ту же мелодию: «Уйти! Уйти!».

Сергей уходит от своих недавних спутников, и его теперь волнует только одно: «Как бы не свело мышцы. Если это случится, все пропало». Но мышцы ведут себя исправно — значит, есть шанс потерпеть до финиша. Впереди еще 40 километров. Он — один.

* * *

Палит солнце. Песок скрипит на зубах. Горячий ветер хлещет по щекам. Воды! Море бы воды, океан воды! Бросить в нее раскаленное тело, погасить пожар на лице, на руках, на ногах, в груди. Упасть бы в свежую, дурманящую траву на обочине, зарыться в нее лицом, закрыть глаза. И не думать, не думать ни о чем.

Но именно сейчас он должен думать о главном. О том, чтобы не расплескать на крутых подъемах остаток сил и дойти до финиша. Манящий, как мираж, финиш — это его единственная мечта, единственное спасение.

Сухорученков опускает голову к рулю, чтобы не захлебнуться от порывов ветра. И вдруг там, под рулем, — тень. Она распласталась на шоссе, неестественно большая и вытянутая — его собственная одинокая тень. Лишь она была сейчас рядом и вместе с ним кувыркалась по горбатой олимпийской трассе в Крылатском.

И тут он вдруг вспомнил, как один старый гонщик всерьез говорил, что тень в изнурительном побеге спасает от одиночества и тревоги, от искушения пожалеть себя, что она в тот момент единственный безмолвный свидетель силы твоего духа или бессилия, воли твоей или безволия, что иногда он даже беседовал с ней о прошлом, настоящем, размышлял о будущем, о жизни вообще.

* * *

Он видит перед собой огромную толпу, она наводняет стартовый городок. Чтобы не врезаться в нее, резко крутит руль вправо. У железной перегородки успевает нажать на тормоза и тут же беспомощно сползает с седла прямо на обочину.

Остальное происходит как в тумане. К нему бегут какие-то люди. Лиц он почти не различает. Лица расплывчатые, они смешно прыгают перед глазами. Он пытается встать, но ноги не слушаются. Его подхватывают чьи-то руки, кто-то льет на него прямо из ведра ледяную воду, и только тогда Сухорученков приходит в себя. Силится что-то сказать, но вместо этого начинает дрожать всем телом, будто через него пропустили ток.

Вскоре горячка, вызванная гонкой, проходит и наступают мучительные минуты, когда спазмы перехватывают горло, где-то в голове гнездится острая боль, а тело ноет от истощения. Сергея усаживают на табуретку в деревянном боксе, рядом хлопочут тренеры и врачи. А он с грустью думает о том, что уже никогда, верно, не сможет пройти такую гонку, не сможет найти в себе силы и веру для того, чтобы еще раз вынести то, что вынес за эти пять часов на 189-километровой трассе в Крылатском...